Мужчина, особенно индивид, наделенный в той или иной степени властью или способностью воздействовать на других людей, в частности, женского пола - явление столь же непонятное, как смысл и предназначение многих связанных с домом предметов - он, этот смысл, просто-напросто ускользает от мужчин. Покрывала и гардины, драпировки и занавески, платья и рюшечки, салфетки и ленточки - для них загадка. И только избранным судьба дает знак, подсказывает, как выгодно и практически прилично, не выходя за рамки гражданского и уголовного кодексов, извлечь выгоду и удовольствие из мира простых вещей. Михалычу повезло - он обнаружил в себе этот дар!

Этим весенним утром приболевший Михалыч проснулся от раздавшегося в мозгу тревожного звоночка, от которого вдруг замерло, а потом зашлось в диком стуке сердце, в бешенном темпе перегоняя по еще вялым со сна сосудам, увы, уже немолодую кровь. Мысли скакунами метались в черепушке, пытаясь "взять под контроль" ситуацию.
Что звенит? Неужели будильник и давно пора на работу? Нет, пришла из дальнего уголка мысль: какая, к черту, работа (хотя с армией Михалыч давно завязал, в лексиконе его нередко проскакивали слова и выражения, далекие от приличествующего high society стиля) - я же болею! Черт, черт, черт... Что же меня разбудило? С трудом разлепив веки, Михалыч решил прийти в себя, успокоив нервы утренними новостями и музыкальными паузами из утренних передач. Обилие студийных драпировок и приятные, не обремененные интеллектом личики "старок" его всегда успокаивали. Такие не грозят ни его карьере, ни устоявшемуся положению вещей в мире - ну какие из них феминистки-суфражистки с мозгами военно-полевого образца? - полагал наш герой.
Нащупав на прикроватной тумбочке пульт, он не глядя щелкнул по кнопке. Но вместо привычных "одуванчиков-ромашек", продлевающих приятную истому, засветившийся экран вернул его к реальной жизни - с плоского прямоугольника, в который втиснули студию местного ТВ, смотрела ОНА! В обрамлении драпировок! Черт! Опять не везет! Опять эти занавеси, за которыми кроются тайны! Это знакомое лицо, эти правильные слова, эти вопросы, этот прямой вопрошающий взгляд, адресованный не просто абстрактным зрителям, но и ему, Михалычу, в особенности и частности...
Сон сняло как рукой. Все увиденное возвращало Михалыча к моменту, когда в нем пробудилась страсть к познанию секретов, таящихся за струящимися материями.
В тот день Михалыч уверенным шагом вошел в свой кабинет. Небрежно бросив на стол папку с бумагами, взятыми накануне домой - типа поработать, он направился к шкафу, чтобы снять пальто и окинуть себя придирчивым взором. День предстоял присутственный, а свой внешний вид - имидж, как подчеркивали не раз советники, заменяя устаревший оборот заграничным словечком - Михалыч берег и лелеял. Чтобы рубашечка сияла, воротничок стоял, галстук вровень с ремнем, а стрелки на брюках - на "шесть часов", и не иначе. Все это соответствовало эстетическому вкусу носителя, воспитанного недолгой, но плодотворной армейской карьерой.
Не успел Михалыч вздохнуть, приглаживая непослушные, изрядно поредевшие вихры, как началось оно - присутствие. Влетевший без стука приближенный советник с места в карьер посыпал словами, клеймя предательством ее - временно приданную соратницу, которая (и как только посмела-то!) приняла в дар от некого аксакала портьеры. Тот полагал, что так рабочий кабинет дамы обретет уют, а солнце не будет бликовать на деловых бумагах и компьютерном экране. Нетерпеливо взмахнув рукой, Михалыч прервал поток советничьего слово-блудия и выразительным взглядом попросил покинуть кабинет.
Оставшись в одиночестве, Михалыч подошел к окну и вперил взгляд в пустынную еще в этот ранний час площадку напротив. Мысли вновь уводили его от реальности, а правая рука произвольно теребила краешек когда-то белой занавеси, отороченной пурпурной каймой. Ах, как хотелось бы Михалычу вернуться во времена отдаленные, в те, когда его победный триумф, его деяния были бы оценены по достоинству - владениями, пожизненным званием сенатора и почетным одеянием, с такой же пурпурной, как у кабинетной занавеси, каймой. При этой мысли подбородок его вздернулся, профиль обрел классические формы, а рука вдруг вознеслась и накинула торжественным жестом оконный убор на плечи Михалыча... Вот ОН - пусть не римский, но триумфатор!
И тут до слуха новоявленного патриция донесся дружный хохот стайки ребятишек не самого нежного возраста, глазеющих на сложный мыслительный процесс, протекавший у хилого, без шумоизоляции, оконного переплета. Муза мечты, в последний раз взмахнув крылышками, унеслась прочь. Михалыч выпал из фантазии в реальное время...
Но с того дня занавеси и гардины, простые и сложные драпировки - будь они на кухонном окне соседа или на сцене дома культуры, в собственной спальне или в виде объемного отреза, обволакивающего фигуру щедро одаренной природой встречной дамы - вызывали у Михалыча странное, немного собственническое чувство, неуемное желание приобщиться к тайнам, скрываемым тканью. После работы Михалыч все реже стал пользоваться служебным транспортом. Его влекли улочки с неказистыми невысокими домишками - он полюбил гулять по ним в сумерках, когда в домах зажигают свет и неплотные портьеры высвечивают неясные силуэты: кто-то неспешно ходит по дому, где-то, перемежаясь цветами и светотенью, работает телевизор, где-то голосит радио... Но за всеми драпировками скрываются ТАЙНЫ, и главное - вынашиваются неблагопристойные, почти антигосударственные мысли.
Какой-то полудохлый "червячок" в сознании Михалыча нашептывал, что подглядывать и щупать чужие занавески как-то недостойно столь высокой персоны и даже, в конце концов, неприлично, бессовестно. Но из другого уголка сознания всплывали услышанные им как-то где-то слова другого триумфатора: "Я освобождаю вас от химеры, именуемой совестью..." Слова эти так пришлись по сердцу Михалычу, что постепенно душевные терзания "червячка" оказались совсем затертыми. Не стало житья и вовсе "червячку" после того, как Михалыч нашел достойное объяснение своему стремлению все знать и выводить на чистую воду. "Это совершенно безобидный фетишизм, - пояснил ему за рюмкой чая знакомый психотерапевт. - Срывая завесы, ты стремишься обнажить истину и повысить свой авторитет правдорубца". "Главное - не доходить до маразма", - это психотерапевт только подумал, но вслух так и не произнес, дабы не спровоцировать у Михалыча желание исследовать на предмет наличия тайн и секретов его собственные элементы интерьерного дизайна в виде драпированных тяжелых и легких тканей.
"Трудитесь! Труд освобождает!" - вещал Михалыч, склоняя к портьерному фетишизму своих советников и адептов. Особенно пришелся по душе призыв молодым и рьяным сторонникам Михалыча. Как раз таким, какие ему нравились: свеженьким, молодым, дополна налитым соком дури, легко внушаемым, с плотно обтянутыми джинсой - без всяких драпировок - телами, безыскусными, бессекретными... "Ну погоди, ОНА!" - предвкушал Михалыч, заранее смакуя возможности этого ресурса.
Ну а сограждане, уже обвыкшиеся со странностями своего лидера, уплотняли занавеси, увеличивали число складок в драпировке и посмеивались, вслух говоря, что теперь-де Михалычу зрение понадобится поострее. Ну а про себя натужно размышляли: а не заменить ли занавески асбестовыми ширмами - когда еще Михалыч обретет сверхзрение? - и спокойно пожить, не опасаясь всевидящего ока местечкового фетишиста...

Олег КАРАБУДЖАК